cибирские записки

На днях хоронили коллегу (сорок лет девке всего исполнилось, остановилось сердце во сне). Так вот.
За поминальным столом встал Жоря Бородянский и свою речь начал так:
- Сегодня здесь собралось много талантливых журналистов, но о них в другой раз...

Зэк откинулся после 20-летней отсидки. Приехал в Москву, зашел в кафе. Подошла официантка принять заказ. Зэк ознакомился с ценником меню, заказал чай.
Официантка на кухне шеф-повару:
- Слушай, я боюсь! Там один чай заказал: сидит в телогрейке, все руки в наколках...
Шеф:
- Знаю я эту публику. Ты вот что, пачку чая на чашку завари, фольгой ее накрой и на блюдечке карамельку подай - увидишь, оценит.
Та так и сделала, принесла заказ, поставила перед клиентом. Зэк посмотрел на все это, вздохнул:
- Да, дочка, смотрю жизнь-то тебя помотала...

В стране новый президент. Всеобщее телевизионное ликование. Всю ночь на арене лучится солнечным счастьем аналитическая братия имперского пошиба, все эти шевченки, леонтьевы, прохановы, дугины, кургиняны, соловвьевы etc. Нью-комсомольцы отмечают всенародный праздник на Васильевском спуске под разными флагами и под песни "Любэ".

Могу себе представить, как через полгода правильная молодежь в едином порыве полюбит "Deep Purple" (любимая группа Медведева), а Соловьев начнет защищать либеральные ценности в своих кондовых программах (Медведев - далеко не Сечин). Элита, блядь!

Не знаю ни одного реального знакомого, который сходил бы вчера на выборы. Никто из друзей и близких не голосовал за "Единую Россию". Никто не смотрит Дроботенко и Петросяна, не слушает Киркорова или Михаила Круга, никто не восторгается фильмами позднего Михалкова.

Я живу в какой-то другой, отдельной и очень маленькой стране и другую, большую страну не люблю и, откровенного говоря, побаиваюсь - примерно как толпу фанатов "Спартака" или Димы Билана. Полагаю, что и большая страна платит мне тем же. Но это не моя проблема.

Если для того, чтобы числиться патриотом, нужно обязательно петь хором "Батяню-комбата" и с восторгом слушать имперские бредни Никиты Михалкова, я лучше запишусь в космополиты. Будучи по натуре пофигистом, мягко говоря.

Белов узнал, что у него рак, последняя стадия. До этого чувствовал себя абсолютно здоровым, но сразу же захандрил.
Через неделю зашел к знакомому врачу. (Выпили?). Уговорил его сделать укол чего-нибудь такого, чтобы быстро и безболезненно скончаться. Тот сделал инъекцию, но сказал, что для маскировки необходимо время, и больной помрет через несколько дней без подозрений со стороны милиции.
Белов, понятно, в предсмертной тоске. Ходит по друзьям, винится в прошлых грехах. Через пару дней почувствовал, что наступает конец. Призвал к смертному одру поочередно пару любовниц. С одной из них переспал. Был застукан женой за этим занятием. Она его поняла и простила за все.
Дал последние наставления сыну.
И не умер (неверный диагноз).

Врач, поддав, рассказывал коллегам, что он не полный идиот и саморучно умервщлять пациентов не приучен. 

Неожиданно прилетел в гости Сережка Мухин.
В полшестого утра звонит нам. Трубку берет жена с еще закрытыми глазами и слышит:
- Что, Таня, и тебе не спится?

Если у актеров - "елки", то у журналистов - выборы.

Питерский журналист рассказывает:
"Однажды приехал в Череповец на хоккейный матч. Во время игры познакомился с двумя парнями. А нужно сказать, что "Северсталь" играла с какой-то столичной командой, и потому эти двое череповчан всю дорогу рассказывали мне, как они ненавидят москвичей и с каким огромным уважением относятся к жителям Петербурга.
После матча участливо спрашивают: "Тебя, Леха, до вокзала подбросить?" Ну, а почему нет? Люди хорошие, на такси тратиться не нужно...
Сели в машину, едем. Только я вдруг понимаю, что едем не на вокзал,а в какие-то трущобы. Остановились. Хлопцы и говорят: "Вы, питерцы, народ, конечно, хороший, но и нам как-то жить нужно. Потому, Алексей, давай-ка сюда бумажник и карманы выворачивай".
Оставили документы, ж/д билет и деньги на такси...
Это я все к тому, что провинция, якобы, Москву не любит, а Питер обожает. Хотя сам москвичей тоже терпеть не могу".

Экслибрис - "Украдено из семьи Ивановых".

Чем больше я узнаю писателей, тем больше люблю журналистов.

Вокруг становится все больше людей, мыслящих цифрами. Они не думают, а считают.
А я по-прежнему мыслю буквами.

Журналистика в новейшей России просуществовала лет десять. В Омске - лет пять.
Я счастлив, что пришел в профессию именно тогда, в начале девяностых. До сих пор считаю, что журналист по определению должен быть талантлив, честен и свободен внутренне.
По-моему, я один такой дурак в Омске остался...

Дурной тон - пить в первой половине часа, например, в 7.10. Совсем другое дело - пить во второй, в 7.40. Никто не осудит.

Не бывает плохих текстов - бывают тупые редакторы.

Весна: "Зима - пережиток прошлого!"

Голованов пишет: "Грустный итог: из 30 дней апреля я выпивал 23 дня. Беда..."
Подсчитал скурпулезно: из 30 дней ноября я выпивал 29. И ничуть не беда.

Черт! Очень хочется дожить до экспедиции на Марс. Почему-то кажется, что после этого поубавится профессиональных "патриотов" и добавится т.н. "космополитов".

Из "Записок вашего современника" Я.Голованова узнал, что в 1970 году журналист "Комсомолки" ежемесячно писал в среднем 830 строк. А у нас в газете норма - 2500. Когда ж писать книги и становиться знаменитым?
Впрочем, пишу большей частью всякую заказную дрянь левой ногой.

"Если вдуматься, как это глупо звучит: "кадровый офицер". Жизнь, отданная армии, - это бессмысленная, погубленная жизнь. Наши далекие потомки поймут наши стихи, нашу музыку, но понять необходимость армии они не смогут. А главное, категорически не смогут понять, почему мы гордимся воинскими доблестями".

(Ярослав Голованов)

Заплутал в трех соснах. Заблудил в трех бабах.

Едем в плацкартном вагоне на речку Витим.
Где-то между Тайгой и Красноярском просыпаюсь на верхней полке в "купе". На "боковушке" внизу сидят друг против друга за столиком в крепком подпитии художник Сергей Александров и бывший физик Сергей Мухин. Первый допрашивает:
- Серега, расскажи как атомную бомбу делал.
- Да давно это было. Я уже лет семь как телевидением з-з-занимаюсь...
Александров, помолчав:
- Но руки-то помнят?!